Среда, 28 Январь 2015 12:30

«ОКОПНАЯ ПРАВДА» ЕВГЕНИЯ НОСОВА. ПЛЕЯДА ПИСАТЕЛЕЙ-ЮБИЛЯРОВ 2015 ГОДА

Автор  Студент
Оцените материал
(4 голосов)
   Евгений Иванович Носов родился в 1925 году в селе Толмачеве под Курском, на высоком берегу Сейма, — в краю, отмеченном летописями, воспетом автором «Слова о полку Игореве», Тургеневым и Фетом, Никитиным, Кольцовым и Буниным.
  Шестнадцатилетним юношей пережил фашистскую оккупацию. Закончил восьмой класс и после Курского сражения (5 июля — 23 августа 1943 года) ушёл на фронт в артиллерийские войска, став наводчиком орудия. Участвовал в операции «Багратион», в боях на Рогачёвском плацдарме за Днепром, воевал в Польше.
 
   Воскрешая события военных лет, писатель как будто специально старательно обходит, избегает внешнего изображения войны. Отправившись на фронт восемнадцатилетним юношей, он исколесил солдатскими сапогами километры фронтовых дорог, многое  испытал и многое помнит. 
 
  «Доподлинный окопник», — как назвал его писатель Виктор Астафьев, — Евгений Носов «воевал в расчете пятидесятидвухмиллиметровой противотанковой пушки, самой опасной на прошлой войне (пушки на войне, как и должности, тоже бывают разные!).   Артдивизион отбивался однажды от наседавших фашистских танков, выкатив орудия на полотно железной дороги. И если бы не это полотно!
   Автоматчики в потемках подобрались к пушкам, начали косить расчеты, танки сделали бросок, в упор, одно за другим сбивая орудия с полотна. Сколько-то человек скатилось по насыпи, полотно закрыло их от танковых гусениц и пулеметов. 
Кто-то отстреливался, кто-то полз, волоча за собой кишки, кто-то кричал: «Не бросайте, братцы!» —  и хватался за ноги; кого-то тащил мой друг, потом кто-то волоком пер по земле его, и, когда останавливался передохнуть, друг мой явственно слышал, как журчит где-то близко ключик, и ему нестерпимо хотелось пить, и не понимал он, что этот невинный, поэтически звучащий ключик течет из него по затвердевшей тяжелой колее, лунками кружась в конской ископыти».
 
Этот эпизод, рассказанный В. Астафьевым, лишь один из многих в военной судьбе Е. Носова.
 «О войне написано много,— сказал однажды Евгений Носов,— и мне хотелось бы углубить эту тему, исследовать солдатскую психологию».
 
   В боях под Кёнигсбергом 8 февраля 1945 года был тяжело ранен и День Победы встречал в госпитале в Серпухове, о чём позже написал в рассказе «Красное вино победы». 
…День Победы, военный госпиталь, палата с увечными и ранеными солдатами. Все, кто может двигаться и говорить, возбуждённо вспоминают отчие места, и только один умирающий Копёшкин, замурованный в гипс, не может рассказать о том, какая у него хорошая и единственная родина, и чувство радостной и немой гордости переполняет его изнутри.
  Создавая свои произведения, писатель, тем не менее, жертвует «багажом» личного фронтового опыта, благодарнейшим материалом, хранящимся в «запасниках» его военной биографии. Жертвует во имя чего-то гораздо для него как художника более ценного и значимого. Но даже там, где возвращается Носов памятью в окопную повседневность, он очень скуп на подробности. Мы нигде не встретим у него красочно нарисованной батальной картины, не увидим эффектного героического деяния. Лишь редкие штрихи, отдельные детали, но такие правдивые и точные, что мы почти физически ощущаем и саму атмосферу войны, и состояние человека на войне. Как глубоко правдив, например, героический образ «трудяги войны» ездового Копешкина в «Красном вине победы». («Мне хочется вызвать внимание к своим героям,— замечал Евгений Носов.— У них зачастую что-то не сойдется — как у Копешкина... и без медали с войны вернулся, и умирает...»)
 
   Всего несколько слов произносит в рассказе этот герой, но за ними весь его характер и вся его жизнь на войне. «Медалей много навоевал?» — спрашивает его товарищ по госпитальной палате.
 
Да какие медали... — слабым, сдавленным голосом отзывался из своего склепа Копешкин.— За езду рази дают...
Ты, поди, и немца-то до дела не видел?
Как не видел. За четыре-то года... Повида-а-ал...
Стрелять-то хоть доводилось?
Дак и стрелял... А то как же. В окруженье однова попали... Вот как насел немец-то, вот как обложил... Дак и стрелял, куда денешься.
Убил кого?
А шут его разберет. Нешто там поймешь... Темень, пальба отовсюдова...
Небось перепугался?
Дак и страшно... А то как же...».
Иных толстых романов о войне стоят эти копешкинские «За четыре-то года... Повида-а-ал...». Или его, умирающего уже, казалось бы от всего отрешенного, чисто крестьянское сожаление об убитых лошадях...
 
 
   Кстати, в рассказе «Шопен, соната номер два» один из персонажей, дед Василий, был на фронте, так же как и Копешкин, ездовым. При «лошадях состоял» и главный герой «Усвятских шлемоносцев» Касьян, которому, когда был он на действительной службе, «выдали шашку с винтовкой, но за все время службы ему не часто приходилось палить из нее и махать шашкой, поскольку определили его в полковые фуражиры, где ничего этого не требовалось. А было его обязанностью раздавать поэскадронно пресованные тюки, мерять ведрами пыльный овес, а в летнее время, вместе с выделенными нарядами, косить и скирдовать военхозовское сено...»
   Это обостренное внимание Евгения Носова к скромным, внешне незаметным труженикам войны, и на солдатской службе исполняющим свою извечную крестьянскую работу, лишний раз подчеркивает своеобразие подхода писателя к военной теме, его стремление избежать — в том числе и в личностях своих героев — всего внешне эффектного, броского.
  Не КАК победили, но почему победили — вот главный вопрос, который задает себе Е. Носов. И не сам подвиг стремится показать писатель, а художественно исследовать его истоки, его социальные, национальные, исторические, нравственные корни.
 
  Ощутив состояние Копёшкина, лирический  герой рассказа, никогда не бывавший на пензенской земле и даже не представляющий, где её искать на карте, нарисует на клочке бумаги бревенчатую избу с тремя оконцами по фасаду, косматое дерево у калитки, похожее на перевёрнутый веник, и протянет изображение Копёшкину. «Тот, почувствовав прикосновение к пальцам, разлепил веки и долго с осмысленным вниманием разглядывал рисунок. Потом прошептал:
 
-Домок прибавь…У меня домок тут…На дереве…»
 
   Возбуждённые вестью о победе, раненые начнут спорить, стучать костяшками домино, заставлять проигравших кукарекать, а Копёшкина уже не будет на этом свете…
В своём рассказе «Шопен, соната № 2» Евгений Носов писал: «Я хочу, чтобы вы, мужчины и женщины, бывшие солдаты и солдатские жёны, участники и очевидцы, пока ещё живы, передали своим детям и внукам священную память о павших из рук в руки, от сердца к сердцу…». В этом рассказе-реквиеме герои писателя как бы и не демобилизовывались с самого фронта: те же сапоги, выцветшие и застиранные гимнастёрки, потрескавшиеся ремни…Половина из них не вернулась к домашним очагам. Звуки гимна на открытии обелиска погибшим воинам сменилась сонатой Шопена, вначале мелодию вёл оркестр, потом серебряное соло кларнета, звучавшего «всё тише и умиротворённее. Печаль…истаивала, иссякала и…истончилась совсем, завершившись…лёгким вздохом и обратясь в тишину…».
   Евгений Носов сумел передать нам священную память о павших в своих рассказах о войне. В них нет описаний жестоких боёв и сражений, наступлений и атак…, хотя сам писатель участвовал в форсировании Днепра, в боях за Минск и Белосток. В его маленьких рассказах почти не упоминается о войне, и всё-таки все они посвящены ей и тем, кто сложил головы на её полях. Один из них называется «Живое пламя».
 
    Автор повествует о маках, как символах памяти о тех, кто погиб на фронтах войны. Невозможно остаться равнодушным к судьбам тех, кто сгорел в огне войны, как вспыхнувший факел, как маки, ради того, чтобы мы жили сейчас на этой земле. Маки – память о сыне тёти Оли, который не вернулся с войны. Он навсегда в сердце матери, его портрет висит в горнице, сын всегда рядом с мамой. Ведь все, кто пал на войне, - живы. Они живут в нашей памяти.
  Евгений Носов одним из первых современных писателей заговорил об истинном и ложном понимании национальных традиций. «Показаковать» на воле потянуло и Игната из рассказа «Потрава». Возвратившись после войны в родную Сапрыковку, он вдруг ощутил «мелочность и тщетность» деревенской жизни, «пошлость и заземлённость» её интересов и обосновался «промеж городом и деревней» - объездчиком заповедных урочищ. Родная деревня бедствовала, восстанавливая пошатнувшееся во время войны хозяйство, а Игнат, отъевшись на дармовых харчах, как истый казак рубил с налёту лозу шашкой. Со временем научно-опытный участок земли он стал воспринимать как собственную вотчину. Так, прикрывая будто бы законом нравственную опустошённость и отсутствие человечности, Игнат убьёт Яшку, застав его за выкашиванием травы на заповедной территории, - убьёт «божьего человека», как называли из сострадания и жалости дурачков, юродивых и калек в народе. Е. Носов представил на суд общественности довольно богатую в социальном отношении галерею типов людей, вышедших из народа, но не желающих иметь с ним ничего общего. 
         
   В повести «Усвятские шлемоносцы» писатель обращается к началу войны, к истокам характера того поколения, без которого немыслимо наше нынешнее физическое и духовное существование.
 
  Это повесть о десяти днях жизни обыкновенного русского села Усвяты с момента объявления войны. О людях, обживших свой край до каждого камешка и клочка угодий. Никто из них не хотел ничего более, как только достойно прожить и умереть на этой земле, ставшей для каждого и родиной, и всем белым светом. 
Удивительно эпичен и стиль повести, изначально заданный уже эпиграфом из «Слова о полку Игореве»:
«И по Русской земле тогда Редко пахари перекликалися, Но часто граяли враны», и размеренно-неторопливый ее ритм. В лексике произведения очень органично, естественно и, главное, содержательно важно соединяются архаично-летописные обороты, вроде: «В лето, как быть тому...» — с чисто разговорными простонародными выражениями.
 
    Эта повесть о том, как всё дальше от дома и всё ближе к войне идёт колонна усвятских мужиков, уже не хлеборобов, но ещё и не солдат: «…по тому, как уходило усвятское ополчение, пыля знойным проселком меж еще не завосковевших хлебов, старики угадывали, как лют был нынешний враг, как подло он преднамерил свое необъявленное нападение, рассчитывая вместе со всем прочим не дать управиться со жнитвой, лишить супротивное войско его главной опоры - хлеба. Прежде, сказывали старики, будто бы перед тем, как сойтись, дожидались страды, очищали поле и бились на убранной не столь ранимой земле.
    Дорога в ту военную сторону уходила как раз хлебным наделом, обступившим деревню с заката от самой околицы. Нынче, как ни в какой день, расшумевшееся на ветру, ходившее косыми перевалами, то заплескивая дорогу, то отшатываясь от нее обрывистым краем, поле словно бы перечило этому уходу, металось и гневалось, бессильное остановить, удержать от безвременья.
   Версту, а то и две провожали отряд бабы и ребятишки, толпой волоклись позади, глотали дорожную пыль, иногда забегая вперед по тесной, заросшей полыном и осотом обочине, запинаясь о пашенные окраинные комья, прикрытые пустотравьем, чтобы сказать что-нибудь еще или хотя бы взглянуть на своего суженого, отца или брата. Было душно и жарко идти рядом с колонной, занявшей собой весь узкий проселочный коридор, тяжело топавший и густо, непродыхаемо пылившей даже на этом вольном степном ветру. И только лейтенант, качавшийся в седле над мужицкими головами, обдуваемый этим ветром, еще не успел пропылиться и тем смешаться со всеми.
   За ветряком, стоявшим на древнем могильном кургане, бабы, надорванные внутренней безголосой скорбью, начали отставать одна по одной, останавливались, махали сорванными с головы платками, что-то еще докрикивая издали, или же молчаливыми изваяниями замирали среди поля.
   Лишь Лобова Манька долго еще не поворачивала вспять. С гармошкой через плечо, которую она, облегчая Матюху, не хотела отдавать, сопровождаемая тремя босоногими девочками с испуганно-строгими личиками, безмолвно бежавшими за матерью растянувшимся выводком, она время от времени появлялась то справа, то слева от третьего ряда, где шагал, снявши картуз, Матюха, размашисто вышлепывая своими лаптешками».
   А над колонной, заканчивает повесть Е. Носов, «в недосягаемом одиночестве всё кружил и кружил забытый всеми курганный орёл, похожий на распростёртую чёрную рубаху…»
Жестокие испытания сулит курганный орёл усвятским мужикам, и трудно сказать, как сложится за увалом дальнейшая судьба их.
   От момента, когда человек должен оставить плуг, до момента, когда необходимость заставила его взяться за винтовку,— большая дистанция. Дистанция тут психологического характера, связанная с мучительной ломкой устоявшихся представлений, привычек, вживанием в навалившуюся беду, перевоплощением пахаря в солдата. Вот о сложном состоянии перевоплощения, о десяти днях начала войны и написана повесть». И, развивая свою мысль дальше, писатель уточнит, что, будучи сам по себе материалом не военным, он, тем не менее, очень емко выразил «героическую суть нашего народа».
  А ведь первоначально повесть замышлялась иначе — «с баталиями, с подвигами». И напиши ее Евгений Носов так — мы познакомились бы с произведением, без сомнения неординарным по своим художественным достоинствам (по-иному Е. Носов писать не умеет), с яркими сценами фронтовой жизни, с осязаемо ощутимой атмосферой военной повседневности, с глубоким проникновением в «солдатскую психологию» (и как бы «в пору» пришелся в этом случае «военный опыт» автора!). Но что-то здесь было бы и потеряно. Какой-то пласт темы остался бы «невспаханным». Вот тут решающую роль сыграло тончайшее внутреннее, подспудное чутье художника. И уже не писатель шел на поводу у замысла, а талант его — своеобразный, неординарный, мощный — вел за собой писателя, «подсказывая» и поворот темы, почти не разработанной в нашей литературе, и главную идею — идею защиты Родины, которой, как справедливо утверждает автор, в повести «подчинено все».
   Повесть «Усвятские шлемоносцы» характерна еще и тем, что она тесно связана с другими вещами писателя на тему Великой Отечественной войны. В ней как бы изнутри, через народное сознание, через отношение народа к войне нашли свое развитие и сконцентрированное выражение все мысли и чувства, что волновали художника и ранее — о миролюбии русского человека, о его страстной, кровной любви к Родине и готовности ее защищать, о глубочайших, передающихся из века в век, от поколения к поколению патриотических и героических традициях, о страшном горе, что несла с собой война, о неисчислимых жертвах, о святой и священной Памяти...
    Язык Евгения Носова и его героев богат, часто неожидан, почерпнут он не из словарей, а из непосредственного источника, то есть из самой жизни. Может быть, лучше всех сказал о Носове его друг,  русский писатель В. Астафьев: «Песнь моего друга, как цветок чабреца, не корыстна с виду, но чист и высок её тон». 
 
 
   Носов был Мастером во всём – он писал превосходные рассказы и повести, очерки и статьи. Он рисовал полные тончайшей лирики, согретые теплотой его сердца пейзажи родной Курщины. Он умел великолепно фотографировать. Не умел он только одного – жалеть себя. Поэтому и ушёл от нас так рано. Но оставил Мастер своё наследие – в каждой строке живёт его душа.
Памятник Евгению Носову в Курске   
   За книгу повестей и рассказов «Шумит луговая овсяница» писатель удостоен Государственной премии РСФСР им. Горького, за рассказы последних лет – международной премии М. Шолохова, премии «Москва-пение», «Умное сердце» (им. Платонова), премии «Отечество» им. А. Солженицына. По мотивам его рассказов сняты фильмы «Объездчик» и «Цыганское счастье».
 
Источник фото: www.imwerden.info, www.onb.kursk.ru, poetree.ru
 
Рекомендательная литература:
 
 
1. Красное вино Победы: рассказы / Е.И. Носов ; [предисл. Д.Г. Шеварова]; худож. Л. Башков, Ю. Далецкая .— М. : Детская литература, 2011 
2. Произведения о Великой Отечественной войне на уроках литературы и во внеклассной работе: Кн. Для учителя / Сост. Е. П. Пронина. – М.: Просвещение, 1985
 
Прочитано 2492 раз Последнее изменение Среда, 28 Январь 2015 13:07

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить