Четверг, 05 Май 2016 11:57

Год Карамзина. Симбирск. Начало большого пути

Автор  Вера читающая
Оцените материал
(2 голосов)

   Симбирские места в карамзинскую пору — кержацкая глухомань. Кругом — заволжские степи, реки, озера. Просторы такие, что хоть три года скачи — никуда не доскачешь. Представим худенького подростка с книгой в руках, беспечно гуляющего с неотлучным дядькой на лесной опушке, невдалеке от родительского барского дома, на луговой стороне Свияги.
   Впечатлительный ребенок, наделенный пламенным, почерпнутым из переводных повестей и романов, «Донкихотовым воображением», строит воздушные замки, мечтает об опасностях — летит на коне во мраке ночи на крик путешественника, умерщвляемого разбойниками, или бесстрашно освобождает из башни рыцарского замка друга, страдающего в цепях. Чтение и мечты так поглощают юного героя, что он не желает видеть иссиня-серых туч, заволакивающих небо; дядьке, тревожно зовущему питомца домой, подросток отвечает: «Погоди». img karamzinn

   Впрочем, предоставлю слово Карамзину, приведу отрывок, в котором Николай Михайлович пишет о себе в третьем лице, выводя себя под именем Леона: «Гроза усиливалась: он любовался блеском молнии и шел тихо, без всякого страха. Вдруг из густого лесу выбежал медведь и прямо бросился на Леона. Дядька не мог даже и закричать от ужаса. Двадцать шагов отделяют нашего маленького друга от неизбежной смерти... еще секунда, две — и несчастный будет жертвою яростного зверя. Грянул страшный гром... какого Леон никогда не слыхивал; казалось, что небо над ним обрушилось и что молния обвилась вокруг головы его.   Он закрыл глаза, упал на колени... Через полминуты взглянул — и видит перед собой убитого громом медведя».

 
    Мало ли что происходит в детстве. Поговорите с памятливым человеком — и перед мысленным взором протянется цепочка маловероятных наивных историй, что были на самом деле.
   Но в этом случае с маленьким героем зигзаг молнии не только убил зверя. Смертельная опасность, пронесшаяся мгновенно, заставила отрока-мечтателя попытаться осмыслить случайность. «Удар грома,— писал о себе Николай Михайлович,— скатившийся над моей головою с небесного свода... был основанием моей Религии». Сказанное относится к 1792 году; тогда Карамзин был уже другим человеком, но несомненно одно — избавление от гибели, связанное с проявлением лесной и небесной стихий, принудило подростка задуматься над основами бытия. Событие помнилось, как Пушкин помнил происшествие в раннем детстве, когда проезжающий мимо монарх-сумасброд Павел I выругал няньку, забывшую снять с младенца шапчонку.
   Впрочем, в биографии Карамзина все было на свой лад.
  Он родился в самарском селе Михайловка (Преображенское), что под Бузулуком, 1 декабря 1766 года. Исторические грозы, сотрясшие мир, были впереди — восстание яицких казаков, переросшее в крестьянскую войну под водительством Емельяна Пугачева, Великая французская революция 1789—1794 годов, начавшаяся взятием Бастилии и нанесшая решающий удар по феодально-абсолютистскому строю, «гроза двенадцатого года», пожар Москвы и взятие Парижа и, наконец, морозное 14 декабря на Сенатской площади в Петербурге... Все это вместила жизнь одного поколения.

26339256 simbirsk streleckaya ulica
  Отцом Николая Михайловича был дворянин, симбирский среднепоместный землевладелец Михаил Егорович Карамзин, капитан в отставке, добрый малый, ведший свой род от татарского военачальника Кара-Мурзы, перешедшего во время оно на службу к московскому царю. Впрочем, восточное прошлое было основательно забыто. Помнили род с Семена Карамзина, жившего в конце XVI столетия и упокоившегося с миром в Смутную пору. При Василии Шуйском нес подмосковную, суздальскую и касимовскую службу Дмитрий Семенович Карамзин, за что и был пожалован придачею к окладу. Его сын Василий Дмитриевич был новиком на службе в Нижнем Новгороде, получил позднее от Романовых поместье. Последующие Карамзины были нижегородскими городовыми дворянами, жили тихо и смирно. Породнились с Аксаковыми, Стечкиными, Ерофеевыми...
  Дворянскими генеалогическими корнями, насчитывающими много колен, отличался род матери — Екатерины Петровны Пазухиной. Ее будущий писатель не помнил, отметив в одном из своих стихотворений: «Ты, дав мне жизнь, сокрылась!.. Я в первый жизни час наказан был судьбой!»
karamzin  Отец, простодушный и веселый вскоре вновь женился, а маленький Николай был чуть не полностью предоставлен дворовым мамушкам и дядьке, напоминавшему пушкинского Савельича, да грамотею-дьячку — ни дать ни взять фонвизинские герои: Цыфиркин, отставной сержант, да Кутейкин, семинарист, который, как известно, «убоялся бездны премудрости».
   Мы представляем себе жизнь помещичьей провинциальной семьи по Тургеневу или Некрасову. Но, размышляя о Карамзине, следует значительно глубже погрузиться в былое. Перед нами — вторая половина XVIII столетия, запечатленная в одах и посланиях Державина, бессмертных комедиях Фонвизина, путевых очерках Радищева, крыловских повестях и, конечно, в «Капитанской дочке» Пушкина. Атмосферу, в которой жил юный Карамзин, в насыщенном виде передают, наверное, и такие книги, как «Жизнь и приключения Андрея Болотова...», вызывавшая восхищение творца «Войны и мира», в исторической полноте сохранившая для нас разнообразные картины и образы времени. Андрей Болотов принадлежал к поколению, повидавшему Семилетнюю войну, сопоставлявшему отчую жизнь с тем, что встречали в чужих краях.
  В патриархальной провинции, вдалеке от городского шума, в многооконных деревянных домах степных помещиков любили вкусно и сытно поесть. В семейной хронике Василия Головина встречается описание обеда, заставляющее вспомнить о пиршествах героя Рабле: «Тут подавали ему завтрак, и, немного спустя, он садился за обед со всем своим семейством. Всегда приглашаем был священник благословить обед, который нередко продолжался часа по три. Кушаньев считалось обыкновенно семь. Но число блюд доходило иногда до сорока и более. Для каждого кушанья был особый повар, и каждый из них в фартуке и белом колпаке приносил свое кушанье. Сервиз весь был оловянный; в праздники серебряный, а иногда и фарфоровый. Поставивши первые блюда, все семь поваров снимали колпаки, и с низкими поклонами уходили за другими блюдами.

  Тут являлись 12 официантов, одетых в красные кафтаны кармазинного сукна с напудренными волосами и предлинными на шее белыми косынками. После обеда подавали десерт, называемый «заедками». Так «празднично-карнавально» выглядело принятие пищи.
new img 20091002142545   Что же делать пытливому отроку в деревне? Схватив дедовскую саблю, покрытую почтенной ржавчиной, отправиться на гумно искать приключений. Слушать старый клавесин, привезенный из Антверпена. Сказки, песни, игры дворовых. Но главное и основное, что возникает на первой странице карамзинской биографии, — книги. Они — окно в большой мир: сколько ни гляди, все равно не наглядишься. Круг чтения довольно широк. Именно в ту пору провинция заводит домашние библиотеки, оркестры рожечников, театры, устраивает «аглицкие» и «версальские» сады с подстриженными лужайками. Французский язык помогала познать молодая соседка — графиня Мирова-Пушкина (в нее мальчик был по-детски влюблен); больше всего Николай преуспел в занятиях по немецкому, которому немец-врач выучил, как родному.
   Книгой, не раз перечитанной и полюбившейся, стала сервантесовская история рыцаря Печального Образа. «Дон Кихот» был переведен и издан в России в 1769 году и мгновенно стал одной из самых читаемых книг. Традиционное, как свидетельствуют мемуаристы, чтение той поры — вечный и неизменный Плутарх, полюбившийся вместе с греческими и римскими героями. В плутарховских биографиях, являющихся вершинным достижением античности в этом жанре, Карамзина пленили характеры — они являлись своего рода зеркалом, глядя в которое можно было стремиться «изменить к лучшему собственную жизнь».

  Рано прочитал подросток «Римскую историю» Шарля Роллена,— ею восхищался сам Вольтер! — тридцать томов которой перевел неутомимый Тредиаковский, «работая как каторжник». Карамзин об этой книге вспоминал и много лет спустя: «Какими приятными воспоминаниями обязаны мы Истории... Когда я в первый раз читал Римскую и, воображая себя маленьким Сципионом, высоко поднимал голову, С того времени люблю его, как своего Героя. Аннибала я ненавидел в счастливые времена славы его, но в решительный день, перед стенами Карфагена, сердце мое едва ли не ему желало победы. Когда все лавры на голове его увяли и засохли, когда он, укрываясь от злобы мстительных римлян, скитался из земли в землю,— тогда я был нежным другом, хотя несчастного, но великого Аннибала, и врагом жестоких республиканцев».0 dfaf3 3b04d3e4 XL
  Едва ли не с петровских времен (для Карамзина это была седая старина) в ходу были Эзоповы басни, еще не вытесненные Крыловым (его иносказательные рассказы, их народная известность — дело будущего),— вечные темы и поучения, поразительное объединение прозы и поэзии многое говорили юному сердцу. Не менее важными были и сочинения русских писателей, стоявшие в «желтом шкафу» покойной матери. Собственно детского чтения в эту послепетровскую пору не существовало, и не приходится удивляться, что мальчик, живший в глуши, самозабвенно увлекался, например, книгой «Непостоянная фортуна, или Похождение Мирамонда».

   «Мирамонд» — нагромождение невероятных историй, одна диковинней другой (от кораблекрушения до нежной страсти), в которых есть все на свете: «и страхи, и цветы, и черти, и любовь». Среди множества сюжетных линий главенствовала одна, посвященная любви турка Мирамонда к египетской принцессе Зюмбуле. Галантные речи в повести перемежаются с грубыми житейскими подробностями, а сведения носят откровенно вымышленный характер; так, например, по африканским пустыням Мирамонд ездит — на российский манер — с извозчиком на тарантасе. Герой Федора Эмина был своего рода «барочным человеком», возникшим в светской литературе. Подросток едва ли замечал бесчисленные несуразности.

  Собственно, «Мирамонды» бывают всегда — какое, скажите, время обходится без легкой беллетристики? Позднее Карамзин дал объяснения своему увлечению, обрисовав положение юного книгочея и его мировосприятие: «С каким живым удовольствием маленький наш герой, в шесть или семь часов летнего утра, поцеловав руку у своего отца, спешил с книгою на высокий берег Волги, в ореховые кусточки, под сень древнего дуба! Там, в беленьком своем камзольчике, бросаясь на зелень, читал...»
   Когда был прочитан матушкин желтый шкаф и соседские библиотеки, домашнее образование было исчерпано; Карамзина в начале 70-х годов определили в Симбирск. Город был деревянным и хлебным. Основанный на высоком холме по указу Алексея Михайловича, он хранил множество преданий Волги, в частности все в городе знали о том, что здесь под крепостью дважды был ранен Степан Разин. Быт был почти деревенским. Тамошний уроженец Иван Гончаров, автор бессмертного «Обломова», позднее вспоминал: «Дом у нас был, что называется, полная чаша... Большой двор, даже два двора, со многими постройками: людскими, конюшнями, хлевами, сараями, амбарами, птичником и баней.

26339256 simbirsk streleckaya ulica

  Свои лошади, коровы, даже козы и бараны, куры и утки — всё это населяло оба двора. Амбары, погреба, ледники переполнены были запасами муки, разного пшена и всяческой провизии для продовольствия нашего и обширной дворни. Словом, целое имение, деревня»Можно не сомневаться, что Карамзин такие дома-усадьбы встречал в Симбирске. Полгорода — родственники, остальные — добрые знакомые.
  В частном пансионе Карамзин быстро прослыл первым учеником. Он настолько «порядочно владел немецким и французским, что его принимали за выросшего не на Волге, а в Кенигсберге или на Роне. Но опять-таки основное было в другом. Жил тогда в Симбирске столетний старик, воплотивший в себе прожитый век, бывший — сам по себе — ходячей историей. Не от него ли — Елисея Кашинцева — карамзинская всепогло- щающая любовь к отеческому преданию? Симбирск от мала до велика помнил, что Елисей Кашинцев — теперь уже бывший седовласым патриархом — звонил в колокола, когда на Волгу пришла весть о Полтавской баталии. Ликовал тогда весь город! Старик охотно со всеми подробностями рассказывал о том, как он вез на лодке Петра I, направлявшегося на Дербент. Позднее отношение к Петру у Карамзина менялось, было довольно сложным. Но первые рассказы словоохотливого старика навсегда запали в душу.
  Провинциальная среда поставляла не одних Ноздревых и Коробочек. Лучшие люди из дворян отличались «благородством сердец», как запомнилось Карамзину. Так, в доме отца был однажды подписан «Договор братского общества», в котором содержалась клятва «жить и умереть братьями, стоять друг за друга горою во всяком случае, не жалеть ни трудов, ни денег для услуг взаимных... с смело говорить правду губер-наторам и воеводам... и не такать против совести».
  Будучи завзятым книгочеем, Карамзин воспринимал окружающее литературно и исторически. Вспоминая потом покинутый Симбирск, в письме из Москвы он рассуждал о том, что их город находится там, где некогда располагалось царство Великих Булгар, — «народа довольно образованного и торгового», что берега Волги видели полчища Батыя.

391725341
  Можно не сомневаться, что допожарная Москва, живописная, привольно раскинувшаяся, произвела на юного Николая неизгладимое впечатление. Кремль с его седыми теремами и отовсюду видной золотой шапкой колокольни Ивана Великого; что и говорить о церквах — о причудливом саде — от собора Василия Блаженного до храма Святого Трифона, что в Новопрудном,— они сияли-цвели и зимой; раскидистые улицы, переходящие в сады, дворцы вельмож, живших в отставке, многолюдье площадей — все давало пищу уму и сердцу.
  Прекрасной музыкой — Карамзин оценит ее позднее — звучали старомосковские наименования, за каждым из которых — жизнь в веках: Моховая, Маросейка, Пречистенка, Рогожская, Ордынка, Поварская, Сокольническая, Старопименовский... А московские торжища, где продавали расписные пряники на меду, горячий сбитень, блины... А праздники, когда водили медведя, показывающего, как баба ходит с коромыслом за водой, и мужик пляшет трепака, когда на голове одного человека размещался вертеп, как называли тогда кукольный театр.
architecture XVIII 2   Москва еще живо помнила о том, что в Славяно-греко-латинской академии, что в Заиконоспасском монастыре, возле Красной площади, учился Ломоносов. В деловито-аккуратной Немецкой слободе еще жива была память о Петре I, любившем заезжать в опрятный домик Анны Монс. Слободу в Белокаменной звали больше Кукуй — по имени чистого, как слеза, ручья, что впадал в Яузу. Все окрест напоминало об истории ближней и дальней. Холм, на котором отдыхали ратники Дмитрия Донского. Лефортово — меньшиковский дворец. Рядом жили иноземцы-офицеры, нанявшиеся на русскую службу. Здесь находилась первая московская частная аптека, открытая пастором Грегори, где продавалось все — от приворотного зелья до целебной травы. Кругом стояли дома мельников и мануфактурщиков.
  В пансионе Шадена — доктора философии из Тюбингена — обучение было поставлено на немецкий манер. Собственно, частный пансион был своего рода образцово устроенным ответвлением университета, где Шаден, имея безупречную репутацию, преподавал свыше сорока лет и был профессором. Малолетние воспитанники пансиона могли даже посещать лекции в университете. Сам Шаден являл из себя образчик гелертера — читал лекции по философии, учил латинскому и греческому, вел курсы риторики, пиитики и мифологии, был знатоком халдейских таинств и даже хиромантии. Karamzin by Tropinin 1818 Tretyakov gallery

  Такого рода разносторонность в знаниях была обычной не только у нас, в России, но и в университетских городах Западной Европы. Он был основательный ученый, усвоивший в молодости, философию Лейбница и усердно старавшийся передать свои знания воспитанникам. Если кто-нибудь вспоминал афоризм Локка: «Нет ничего в интеллекте, чего бы не было в чувстве», Шаден мгновенно вспоминал добавление, сделанное Лейбницем: «Кроме самого интеллекта», постоянно перечитывал «Новые опыты о человеческом разуме». В пансионе преобладал немецкий язык, что не могло не нравиться Карамзину, самозабвенно продолжившему свои симбирские штудии. Читались лекции и на латыни. Фонвизин, будущий автор «Недоросля», слушавший Шадена в университете, так о нем отзывался: «Сей ученый муж имеет отменное дарование преподавать лекции и изъяснять так внятно, что успехи наши были очевидны...» Нечто подобное говорили и другие. На Карамзина тюбингенский доктор философии произвел благоприятное впечатление. Но редкий человек может выйти за пределы очерченного его временем. О России Шаден, любивший повторять, что человек есть гражданин Вселенной, имел довольно-таки смутные представления и доказывал, что русскому народу, живущему на севере и следовательно грубому, надо прививать чувствительность на немецкий манер.
  Была тогда в Петербурге и Москве мода на энциклопедистов. Пример Екатерины, годами ведшей переписку с Вольтером, Дидро и Д'Аламбером, Гольбахом и Гриммом, подражавшей европейским «просвещенным монархам», был у всех перед глазами. Вспоминать Ферне — местечко в Швейцарии, где долгое время жил Вольтер,— считалось хорошим тоном, как и повторение неожиданных острот «злого крикуна». Штурм Бастилии был еще далеко впереди — о нем никто не помышлял в Париже, не говоря уже о Петербурге и Москве.

   Шаден был пиитистом и своим кумиром почитал Христиана Геллерта — немецкого баснописца и проповедника «нравственной философии», автора высокопарных «Духовных од» и бюргерских «Лекций о морали». В наши дни басни «немецкого Эзопа» представляются несколько водянистыми и дидактическими, проигрывая от сопоставления с Лафонтеном, Крыловым и даже Дмитриевым. Приведу несколько названий, характерных для Геллерта: «Терпение», «Счастье обладать чистой совестью», «Довольство своей судьбой». Важно другое — их просветительская направленность. Гете утверждал, что книги Геллерта послужили «основанием нравственной культуры Германии».

  Шаден же противопоставлял Геллерта энциклопедистам, упрекая последних в холодном рационализме, исключающем сердце. Книги Геллерта Карамзин читал с юношеским упоением: «смеялся от всего сердца» над басней «Зеленый Осел» и горько плакал над «Инкле и Ярико». Басни Геллерта и составили первую самостоятельную карамзинскую библиотеку. Подростку-юноше далекая Германия рисовалась носительницей высшей мудрости, и он мечтал продолжить образование в Лейпциге, где в 70-х годах учились русские пенсионеры, в частности Радищев.
   Не надо думать, что пансион в Немецкой слободе был обителью чистого разума. Страсти времени пламенно волновали воспитанников. С нетерпением поджидали вестей из Америки, где происходила вооруженная борьба с колонизаторами явив¬шаяся на деле революционной войной американцев против англичан. Это была первая революция, которую предстояло самостоятельно пережить и обдумать Карамзину, вступившему в жизнь. Читали и обсуждали американскую Декларацию независимости. Но бурные военные и революционные события были делом, происходившим в немыслимой заокеанской дали.
  Как мы помним, согласно обычаю, известному нам по пушкинской «Капитанской дочке», Карамзина с младенчества записали на военную службу. К семнадцати годам Карамзин стал подпрапорщиком гвардейского Преображенского полка, квартировавшего в Петербурге. Позади были четыре года, проведенных в пансионе. После кратковременной поездки на Волгу, в пенаты, в Симбирск, Карамзин направился не в Лейпциг, как мечталось, а в Петербург, для несения воинской службы. Этого требовали и денежные затруднения; юноша любил общество, пользовался успехом...
   В Москву Карамзин явился ребенком. В Петербурге он возник семнадцатилетним юношей, свободно владеющим иностранными языками, приятной наружности, одетым модно — «с иголочки», преисполненным разнообразных умственных интересов, говорливым и всегда любезным. На службе он был определен унтер-офицером в гвардейский Семеновский полк...
   Продолжение в книге Евгения Осетрова «Три жизни Карамзина», которую можно найти в городских библиотеках!

Интересно почитать:
1. Осетров Е. И. Три жизни Карамзина. – М.: Современник, 1985. – 302 с.
2. Даранова, Ольга Николаевна. Имя в истории Симбирского края [[Текст]] : к юбилею Н. М. Карамзина / Ольга Николаевна Даранова // Библиотечное дело. — 2011 .— N 16 .— С. 12-14
3. Лотман Ю. М. Карамзин. – С.-Петербург: Искусство – СПБ, 1997. – 832 с.

Источник фото: maxfux.livejournal.com, nnm.me, librebook.ru, scientificrussia.ru, oreninform.ru, rvb.ru.

Прочитано 631 раз

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить