Пятница, 20 Март 2015 12:36

На стыке двух столетий. Имена и портреты Серебряного века. В. Гофман, Н. Клюев, П. Муратов

Автор  Студент
Оцените материал
(1 Голосовать)

ГОФМАН Виктор-Бальтазар-Эмиль Викторович

Годы жизни: 14(26).V.1884, Москва - 13.VIII.1911, Париж

  У Оффенбаха есть опера «Сказки Гофмана», ее либретто написано по новеллам печального романтика и едкого сатирика Эрнста Теодора Амадея Гофмана. В России «Сказки Гоф­мана» были поставлены в Мариинском театре 17 февраля 1899 года. Отечественному поэту Серебряного века Виктору Гофману было на год премьеры 15 лет, и он писал свои поэтиче­ские «сказки».

И верил:

Счастье придет.

Дни одиночества, дни безнадежности,

Дни воспаленной тоскующей нежности,

Счастье как светом зальет, —

Счастье придет...

  Естественно, никакое счастье не пришло. Но все по по­рядку. Виктор Гофман родился в семье австрийского поддан­ного, богатого мебельного фабриканта и декоратора. Учился в 3-й московской гимназии, которую окончил в 1903 году с зо­лотой медалью.gofman 603

  «Я вспоминаю прозрачную весну 1902 года, — можно про­читать у Ходасевича. — В те дни Бальмонт писал «Будем, как Солнце» и не знал, и не мог знать, что в удушливых классах 3-й московской гимназии два мальчика: Гофман Виктор и Хо­дасевич Владислав читают, и перечитывают, и вновь читают и перечитывают всеми правдами и неправдами раздобытые корректуры скорпионовских «Северных Цветов». Вот впер­вые оттиснутый «Художник-дьявол», вот «Хочу быть дерзким», которому еще только предстоит стать пресловутым, вот «Вос­хваление луны»... Читали украдкой и дрожали от радости. Еще бы. Шестнадцать лет, солнце светит, а в этих стихах це­лое откровение. Ведь это же бесконечно ново, прекрасно, не­обычайно!.. А Гофман, стараясь скрыть явное сознание своего превосходства, говорит мне: «Я познакомился с Валерием Брюсовым». Ах, счастливец!..»

  Да, юный Гофман сблизился с Брюсовым и Бальмонтом и считал их своими литературными учителями, а по своей юно­сти приобрел репутацию юноши-пажа при мэтрах символиз­ма. Гофман рано начал печатать стихи, что, однако, не поме­шало его учебе на юридическом факультете Московского университета. Он учился сам и учил других в своих рецензи­ях и даже написал теоретическую статью «Что есть искусст­во». Кстати, символизм Гофман трактовал «как систему вы­ражения невыразимого».

  В январе 1905 года вышел первый сборник стихов Гофмана «Книга вступлений. Лирика. 1902—1904». Одни рецензенты видели «гибкий и свежий талант», другие, и среди них Брюсов, подвергали творчество Гофмана критике: «...он не ищет новых форм, он однообразен ... своего стиля у него нет» и т.д.

Да, форма, стиль, темы — всё старые: любовь, любовь и любовь.

   В «Силуэтах русских писателей» Юлий Айхенвальд лю­бовно писал: «Виктор Гофман — это, прежде всего, влюблен­ный мальчик, паж, для которого счастье — нести шелковый шлейф королевы, шлейф того голубого, именно голубого пла­тья, в каком он представляет себе свою молодую красавицу. Даже не королева она, а только инфанта, и для нее, как и для весеннего мальчика, который ее полюбил, жизнь и любовь — еще пленительная новость. В старую любовную канитель ми­ра Гофман вплетает свою особенную, свою личную нить; он начинает, удивленно и восхищенно, свой независимый роман и, может быть, даже не знает, что уже и раньше на свете столь­ко раз любили и любить переставали. Это все равно: для него пробудившееся чувство имеет всю прелесть новизны, всю жгучесть первого интереса...»

cover 123931   А теперь продолжим почти панегирик Юлия Айхенвальда про поэта: «...Душа его, полная стихов, поет свои хвалебные мелодии, и проникает их такая интимная, порою фетовская музыка. В ее звуках сладострастие рисуется ему, как девочка - цветок в сиреневом саду, как живая мимоза, которая только мальчику, певучему, мальчику влюбленному позволила при­косновения и сама в ответ на них «задрожала нежной дро­жью». Ребенок только что перестал быть ребенком. Юный ценитель нежных ценностей, бессознательный грешник, Адам дитя, он должен будет уйти из Эдема, — неумолим строгий и старый Отец. Но пока стоит еще отрок на пороге рая...»

  Но рано или поздно порог надо переступить. Переступил и Гофман: разошелся с родителями и стал сам зарабатывать деньги газетной поденщиной. Или, выражаясь словами Айхен­вальда, покинул «обольстительные сады Эдема» и вышел на «негостеприимные стогны мира». И сразу ощутил холод боль­шого города, разъединенность людей и их недружелюбие.

  Другими словами, прощание с «упоительными напевами» и - душными грезами по ночам» — весь этот любовный ассор­тимент Гофман передал (естественно, как бы) Игорю Северяни­ну который весьма восторгался его стихами. Сам Виктор Гофман от стихов переходит к прозе и к переводам (переводит Мопассана, Генриха Манна). Но как-то не может окончатель­но определиться с самим собой и найти свое место. В письме к Шемшурину от 6 января 1910 года он признается: «Я... все больше как-то отстаю от декадентов и на плохом у них здесь счету. И с реалистами тоже дружбы не налаживается...»

  В июне 1911 года Виктор Гофман отправляется в Европу, а в августе в Париже кончает жизнь самоубийством. Роковой выстрел. И покой...

  Не надо теперь никаких достижений, ни истин, ни целей, ни битв...gofman v

  Жизнь Виктора Гофмана завершилась на отметке «27 лет». Через год, в 1912 году посмертная публикация книги «Лю­бовь к далекой. Рассказы и миниатюры. 1909—1911 гг.». Кри­тики положительно оценили книгу и вздохнули по поводу то­го, что ее автор не успел полностью выразить себя в прозе, не сумел открыть новых граней и новых перспектив.

«Был он задумчивый, грустный, изящный... — вспоминал Юлий Айхенвальд Виктора Гофмана. — В огромном городе, в Париже, он не выдержал и покончил с собой. Жизнь выпила его душу, а без души, с вечной тоскливостью и ощущением пустоты, он жить не захотел».

В молодые годы (до своих полных 27 лет) Гофман напи­сал:

Я боюсь умереть молодым,

На заре соблазнительных грез,

Не упившись всем счастьем земным,

Не сорвавши всех жизненных роз...

Не упился. И не сорвал. А больно укололся о шипы.

 

Клюев Николай Алексеевич

Годы жизни: 10(22).Х.1884, дер. Каштуги Олонецкой губернии (ныне Вологодская обл.) погиб в период 23—25.Х.1937 в Томске в заключении

   На Парнасе Серебряного века у Николая Клюева особое то. Он — представитель народа, фольклорный певец, мастер-стилизатор народных преданий и сказаний. Клюев действительно вышел из народа, хотя многое о себе сочинил сам: «Сын великих озер», «Гомер русского Севера», «Олонецкий Лонгфелло», «правнук Аввакума», «Королевич Еруслан» и т. д. И одевался он нарочито по-народному: смазные сапоги, домотканная рубаха-косоворотка, армяк, крест. А под всем этим скрывался довольно сложный, противоречивый человек, прирожденный актер, изображающий из себя «олонецкого мужика». Его хотели видеть мужиком, он и старался им быть.

   «Чудесный поэт, хитрый и умный», — свидетельствовал о Клюеве Сергей Городецкий. Сам же Клюев называл себя «по­этом великой страны, ее красоты и судьбы».000660-001450S

  Первое свое стихотворение Клюев опубликовал в петер­бургском альманахе «Новые поэты» (1904), и называлось оно «Не сбылись радужные грезы...» Символическое название всей жизни Клюева. Он грезил о Китеже, древнем граде, опустив­шемся на дно озера Светлояр. Создал миф об «избяной Ин­дии» — стране райского блаженства, идеале мужицкой мечты

  А жизнь преподнесла совсем иное. Китеж обернулся жесткой тоталитарной системой. «Избяная Индия» стала железной и раздавила самого поэта.

  Теперь несколько слов о детстве. Большое влияние на Клюева имела мать Прасковья Дмитриевна, происходившая из старообрядцев. Она внесла в душу будущего поэта «песенный склад и всякую словесную мудрость». Добавили старцы на Со­ловках, куда 14-летнего Клюева послала мать «на выучку».

   Далее в судьбе Клюева возникла тюрьма (1906) — «за подстрекательство крестьян к неплатежу податей и в агита­ции среди крестьян противозаконных идей Всероссийского крестьянского союза». Это были первые для Клюева «тюрем­ные кошмары». Вторые — армия, в которой он не хотел слу­жить, так как считал грехом воевать и носить оружие. Однако по состоянию здоровья Клюев в конечном счете был освобож­ден от службы.

  Важный этап в жизни Клюева — сначала переписка (с 1907 года), а затем встреча (1911) с Александром Блоком. «Барин»-поэт и поэт-«мужик». В архиве Блока сохранилось 55 стихотворений, присланных Клюевым с просьбой оценить их и помочь напечатать. Клюев для Блока был интересен как выразитель религиозно-патриархальной и вместе с тем бун­тующей и мятежной России. «Огненные», «золотые слова» Клюева притягивали к себе Блока. Раскольничья народная Русь на какой-то период была для Блока приглядней, чем упо­рядоченная помещичья аристократическая Россия.

  Блок был не менее интересен для Клюева. Сначала Клюев выступал перед Блоком как проситель перед господином, затем начал говорить с ним на равных, как поэт с поэтом. И наконец, Клюев выступил как обличитель той литературы, к ко­торой принадлежал Блок, предъявил претензии к декадентству: «Творчество художников-декадентов, без сомнения, принесло дару больше вреда, чем пользы». Более того, Клюев пытался перетащить Блока на свою сторону, склонить его к «уходу», к отрыву со своей дворянско-интеллигентской средой. Призы­ва отказаться от всякой «иноземщины», служить только Божьей России.

  Перевербовать Блока Клюеву не удалось, но с помощью Клюев в Москве издал 3 книги: «Сосен перезвон», «Братские песни», «Лесные были». Сборник «Сосен перезвон» был посвящен «Александру Блоку — Нечаянной Радости».

000016

  Такие же противоречивые отношения сложились у Клюе­ва с Есениным. Они познакомились в 1915 году, и между ни­ми возникла идеологическая и мировоззренческая близость. «Что бы между нами ни было, — писал Есенин, — любовь ос­тается, как ты меня ни ругай, как я тебя. Все-таки мы с тобой из одного сада — сада яблонь, баранов, коней и волков... Мы яблони и волки — смотря по тому, как надо».

  Клюев и Есенин организовали «новокрестьянскую» груп­пу, в которую вошли Ширяевец, Клычков, Орешин и другие поэты-аграрии. Однако группа распалась после Октября 17-го. что не помешало в дальнейшем советским критикам нещадно критиковать и бить членов группы как «кулацких поэтов».

  Но прежде чем говорить о революции, необходимо хотя бы кратко сказать о том, что «пел» в стихах Николай Клюев. Он пел Россию, пел природу, пел народ. Глагол «пел» не случаен, ибо стихи Клюева — это своеобразные песенные распевы, все эти — «Запечных потемок чурается день...», «Когда осыпают­ся липы в раскосом и рыжем закате...», «В просинь вод загля­делись ивы...», «Я молился бы лику заката...».

  Религиозная лексика, языковая архаика, «пестрядь» и «изукрашенность» речи, этнографические детали деревенско­го быта — все то, что Есенин называл в Клюеве «только изо­граф, но не открыватель», роднит поэзию Клюева с живопис­ными полотнами Васнецова, Билибина, Нестерова... Поэзия Клюева изукрашена, духовита и ароматна.

clip image015 thumb 4  Но не только город был противен, противоестествен Клюеву, а и весь урбанистический уклад современной циви­лизации, весь этот индустриальный Запад, и, конечно, ему была ненавистна Америка. «Как ненавистен и черен кажется весь так называемый Цивилизованный мир и что бы дал, ка­кой бы крест, какую бы голгофу понес — чтобы Америка не надвигалась на сизоперую зарю, на часовню в бору, на зайца у стога, на избу-сказку... », — писал Клюев Ширяевцу в ноябре 1914 года.

  Однако отнюдь не Америка нависла над Россией, а разру­шил всю сельскую благодать патриархально-крестьянской России огненный вихрь революции.

Клюев, как и многие другие поэты, вначале приветствовал революцию.

  В 1917—1919 годах Клюев пишет много революционных стихов и даже в подтверждение своей новой «красной веры» вступает в партию большевиков. Одним из первых поэтов об­ратился к образу Ленина. Он наивно верил, что идущая рево­люция исключительно крестьянская.

Но гении пришли другие. Гении зла. Это очень скоро почувствовал Клюев. Уже в 1922 году поэт был полон боли и страха на этот новый мир:

Блузник, сапожным ножом

Раздирающий лик мадонны, —

Это в тумане ночном

Достоевского крик бездонный.

  Из партии Клюева исключили из-за его религиозных убеждений. Запретили и изъяли его поэму «Плач о Есенине» (1926) и начали планомерно травить как махрового реакционера и «барда кулацкой деревни».cluev-2

  В 1934 году последовал арест Клюева и высылка. В июне 1937 года снова арест, обвинение в создании монархической и церковной организации и расстрел. Клюеву исполнилось 53 года, но здоровье его было полностью подорвано из-за тяж­ких лишений и болезней.

  Что остается добавить? В 20-е годы были написаны Клюе­вым поэмы «Мать Суббота», «Заозерск», «Каин», «Деревня» и так и не опубликованная при жизни «Погорелыцина» (1927) — поэма пожара России:

Душа России, вся в огне...

   «Не жалко мне себя как общественной фигуры, — писал Клюев в одном из писем в конце 1935 года, — но жаль своих песен — пчел сладких, солнечных и золотых. Шибко жалят они мое сердце. Верно, что когда-нибудь уразумеется, что без рус­ской песенной соли пресна поэзия под нашим вьюжным не­бом, под шум плакучих новгородских берез».

 

Муратов Павел Павлович

Годы жизни: 19-П(3.III). 1881, Бобров Воронежской губернии 5-Х. 1950, Уотерфорд, Ирландия

   Литераторов Серебряного века можно условно разбить на два лагеря: извечных западников и славянофилов. Одни воевали патриархальную Русь (Клюев, Клычков, Есенин), других кумиром был Запад, и среди западопоклонников являлся Муратов. Павел Муратов впервые увидел Италию в 1908 году (в ней он бывал еще 16 раз), и она стала для него «духовной родиной». Книга Муратова «Образы Италии» — это русского человека итальянскому искусству. Как отметил Георгий Иванов, «Образы Италии» способствовали воспитанию «хорошего вкуса» в русском обществе. «Едва ли среди интеллигенции была семья, на книжной которой не стояли бы муратовские «Образы Италии»... Под его влиянием тысячи русских экскурсантов... по смехотворно удешевленным тарифам ездили обозревать памятники итальянского Возрождения, бродили не только по Риму и Флоренции, но и бороздили городки Умбрии и Тосканы, о которых услышали впервые от Муратова», — писал литературный критик Александр Бахрах.1006421- 52

   Удивительно однако, что сам автор «Образов Италии» родился в далеком от Рима и Флоренции захолустном рус­ском городишке Боброве Воронежской губернии. Родился в потомственной дворянской семье. Закончил 1-й Московский кадетский корпус и Институт путей сообщений. Служил ка­нониром в артиллерийской бригаде. Во время Первой миро­вой войны как офицер участвовал в боях и был награжден ор­денами Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и Св. Станислава с мечами и бантом. Последнее воинское звание Муратова — поручик. Так что никакой там не «космополит», а настоящий русский патриот.

  В 1903 году Муратов приехал в Москву из Петербурга и здесь сблизился с Борисом Зайцевым, Брюсовым, Ходасеви­чем. После армейской службы избрал профессию сугубо мир­ную: служил сначала помощником библиотекаря библиотеки Московского университета, затем хранителем отдела изящных искусств и классических древностей в Румянцевском музее.

   Свое первое заграничное путешествие Павел Муратов осуществил в конце 1905 года (Лондон, Париж) и с этого момента стал выступать в печати как художественный критик, печатался от «Аполлона» до «Перевала». Дружил с художниками Серовым, Борисовым-Мусатовым, Крымовым. Потом пришла на стоящая любовь — Италия. Впервые туда Муратов попал в 1908 году и жил там около года. В 1911-1912 годах вышли первые два тома «Образы Италии» с посвящением Борису Зайцеву. 3-й том вышел позднее — в 1924 году — уже в Берлине.

 1 e117a3a86a9b96ea05f77095f62c1a75 1380465190 «Образы Италии» — это сборник эссе с очень свободным изложением увиденного и пережитого, развитие давних тра­диций жанра записок путешественников Стендаля и Гёте.

  В своих «Образах» Муратов выступал и как художественный критик, и как поэт-лирик, и как философ культуры.

  В дореволюционные годы Муратов выступает как перево­дчик («Новеллы итальянского Возрождения»), и как знаток русской иконописи, и как издатель собственного журнала «Со­фия». «София» была по существу первым журналом, который пытался осмыслить истоки и черты самобытности русского ис­кусства «на фоне западного творчества».

   Революционные события 1917 года Муратов не принял: «О России нынешней и газетах думаю холодно. Слава Богу, что хоть успела спастись Европа-то. Создание на протяжении 10 лет новых великих империй (как Римская)... считаю делом возможным». Коммунистическая империя и возникла...

   Относясь к Октябрьской революции как к «варварству», Муратов, однако, долго колебался, прежде чем решиться на эмиграцию. В период 1918—1922 годов он занимал ряд «экс­пертных» постов, был членом президиума Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины, одним из руководителей Института искусствознания и археологии, одним из устроителей Книжной лавки писателей. При активном содействии Муратова возникло общество «Studio Italiano». Кстати, весной 1921 года в «Студии Италии» состоялось последнее публичное выступление Блока.

   Вот как описывал одно из заседаний студии, этой по существу гуманитарной академии, Борис Зайцев: «Сиреневый вечер, мягкий туман, барышни, пожилые любители Италии, кафедра, все как следует... Аплодисменты, бедное электричество, друзья... и над убогой жизнью дантовский Орел...»

  А в новой России парил другой «орел» — Дзержинский со своим всемогущим ЧК; не избежал его парения и Муратов: пришлось посидеть некоторое время в подвалах Лубянки за участие во Всероссийском комитете помощи голодающим. Власть эту помощь расценивала как контрреволюционную деятельность.Obrazy Italii. Tom 2. Rim. Latsium. Neapol i Sitsiliya

  По «липовому» документу Муратов с семьей отправился в заграничную командировку, откуда в Россию не вернулся. Сначала жил в Германии и в Берлине основал «Клуб писате­лей», издал роман «Эгерия» (1922), в котором печально гово­рил о «недоступности человеку счастья — жить, произрастать и уничтожаться в безболезненной и безвестной метаморфозе вселенной».

  Довольно интересен ряд культурно-исторических эссе, опубликованных Муратовым в 20-х годах: «Анти-искусство», «Искусство и народ», «Кинематограф» и другие. Муратов рас­сматривает «анти-искусство», оттеснившее высокое искусст­во на периферию, прежде всего кино, «роман на прилавке» не как «плохое», испорченное искусство, а как не-искусство, вил рекреации, досуга, не имеющее с искусством никаких «соот­ветствий». Наслаждение красотой уступает место вульгарно­му развлечению, наполнению досуга.

   В дальнейшие годы Муратов жил в Италии и Париже, пе­ред смертью переселился в Ирландию. Постепенно оставил журналистику и занимался историческими исследованиями в частности русско-английских отношений в эпоху Ивана Гроз­ного. И еще одно увлечение: садоводство. Умер Павел Мура­тов внезапно, от сердечного приступа, в 69 лет. Посмертно из­дан совместный труд Муратова с английским журналистом У. Алленом по военной истории Кавказа.

k4 2В одном из некрологов отмечалось, что Муратов был «на­стоящим европейцем», «представителем... блестяще-образованной плеяды русских людей».

 

   Такими были имена и портреты Серебряного века. Эпоха возрождения свободы литературной мысли на стыке двух столетий дала культурному наследию больше сотни писателей. Литературоведы и исследователи продолжают подробно изучать их творчество и биографии. Присоединимся к ним и мы. За информацией – в библиотеку! Всегда ваш, любознательный Студент.

Источник фото: proartinfo.ru

 

 

Книжная полка. Серебряный век

 

 

Серебряный век русской поэзии. Символизм. Акмеизм. Футуризм

 

 

Прочитано 1103 раз Последнее изменение Пятница, 20 Март 2015 13:56

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить